21 августа стартует городская акция «Семья помогает семье: Готовимся к школе»
Творчество жителей



Константин МИЛЕННЫЙ. Автобиографический отрывок-3


30.06.2015


Я пытаюсь хитрить. Чтобы чаще отдыхать, метров двести преодолеваю почти бегом, хотя под ногами камни, колдобины, пыль, не дай бог споткнуться и загреметь с грузом. Потом сразу же валюсь на траву, выползаю из-под вязанки и жду, когда возникнет из-за бугра моя бабушка.


Сначала появляются мерно колышащиеся дрова, затем в несколько ярусов клетчатые кофты разной длины и потом клетчатая юбка. Это был её стиль, говорили, что типично греческий, деревенский. Тогда я снова подползаю под свою вязанку, впрягаюсь в веревки, стягивающие её и бегу с ней, уже чувствительно разболтанной, свою короткую дистанцию. Сучья впиваются в спину, солнце печет, язык царапает нёбо, пот по спине затекает во все щелочки ниже пояса и всё это горит и зудит.


А Парфена отдыхает всего один раз, в середине пути, в одном и том же месте, в надежной тени от зарослей ажины. В центральной России эта колючка с вкусными ягодами черного цвета, когда они спелые, называется ежевика. Вязанку во время привала с себя не снимает, садится с ней на плечах возле пригорка, на котором пристраивает свой груз, так вставать потом будет легче.


Это место мне тоже нравится. Здесь всегда наберешь ажины для киселя, поохотишься на хамелеонов. В кустах они зеленоватые, а в придорожной пыли желто-серые. На ветке старого граба так и осталась с весны свернутая в несколько колец прозрачная, как крылья стрекозы, старая кожа змеи. Бабушка породы местных змей знает и не боится их. Она, полулежа, с закрытыми глазами что-то нашептывает. Может быть, молится, может, не одобряет моей походной тактики. Может быть, как часто признается в последнее время, вспоминает своё детство, свою родину, дом в селении.


Она происходила из семьи понтийских греков, тех, чьи предки покинули Древнюю Элладу на территории Балканского полуострова и веками селились на всем побережье Понта Эвксинского, как некогда называли греки Черное море. Обживали плодородное побережье от нынешней Болгарии до Крыма, скифские степи Приазовья, Западный и Северный Кавказ. Ну, а на северо-восточном побережье полуострова Малая Азия, вплоть до нынешнего Батума, они жили с древних времен.


Потом, как известно, Византия была покорена Османской империей и всё местное христианское население, преимущественно понтийские греки и армяне, подпали под многовековое турецкое иго. Здесь-то, как я уже говорил ранее, в Турции, в небольшом приморском селении вблизи города Керасунд, и появилась на свет божий моя Парфена. Ей едва исполнился годик, когда в отношениях между двумя недобрыми соседями, Россией и Турцией, на интересующей нас сопредельной территории, произошли события мирового масштаба.


Речь идет о мирном договоре, заключенном в 1878 г. в небольшом городке Сан-Стефано, что в западном пригороде Константинополем. Этот договор венчал очередную русско-турецкую войну. Согласно договору к Российской империи отошли турецкие земли с городами Ардаган, Батум, Карс, Баязет, расположенные по соседству с Керасундом. Турки ожесточились в ответ. Учащались погромы, резня христианского населения, к каковому относились греки и армяне. А близость России (временная, по убеждению турок, и в этом они оказались правы) раздражала мусульман, делала их всё более агрессивными по отношению к иноверцам.


Но, вера - верой, ненависть - ненавистью, а миром, по Вильяму Шекспиру, правит любовь. В одиннадцатилетнюю гречанку, дочь соседа Пантелеймона Парцалиди влюбился великовозрастный турок, краснобородый, как их называли христиане. Ясно, что свадьба с турком облегчила бы жизнь семьи в мусульманской стране. Состоялся обряд сватовства на турецко-греческий смешанный манер. Но отец будущей невесты попросил годовую отсрочку свадьбы, ссылаясь на её юный возраст и греческие свадебные обряды.


Я понимаю: обычаи, раннее созревание, горячий юг. Но все равно, ей же только одиннадцать. Впрочем, я вспомнил рассказ классика (стыдно забывать имена классиков) об английском офицере, в эпоху колонизации Индии несшем службу в каком-то западном штате. Он близко сошелся с местным раджой, охота на тигров и прочая экзотика. Когда срок службы в колонии закончился, англичанин засобирался в Великобританию. Согласно обычаю друг раджа сделал ему скромный подарок, маленький гарем из четырех девочек-погодков от восьми до одиннадцати лет.


Офицер не мог отказаться от царского подарка и увез наложниц на свою родину. Здесь он сначала здорово засмущался пуританского негодующего общества, а потом взял, да и влюбился. И в кого бы вы думали? Если вы, читатель, не такой же старомодный пень, как я, то вы угадали, в самую младшую. И любовь, как утверждал классик, была взаимной, а классикам можно верить. Вот они женщины, все они без возраста, когда дело доходит до настоящей любви.


А теперь главное. Отсрочка Пантелеймону была нужна для подготовки побега всей семьи в соседнюю христианскую Россию. Я восстановил по разрозненным бабушкиным и старшей её дочери Ларисы рассказам приблизительный маршрут беглецов. Первая попытка была поспешной и потому неудачной, хотя вполне понятно нетерпение, стремление освободиться от приблизившейся вплотную опасности. Их настигли на половине пешего перехода от Керасунда до Трапезунда. Они едва прошли 30 верст за два дня пути по крутым лесистым склонам, избегая нахоженных тропок. А ведь кроме отца, матери, двух юношей-сыновей была еще девочка и её 4-х месячный брат. В лесу они наткнулись на пастуха, турка, а дальше сработал деревенский телеграф. Бить не стали, вернули, а присмотр за семьей суженой ужесточился.


Вторая попытка была подготовлена основательно. В ней принял участие родственник, рыбак. Он согласился на своей фелюге доставить их к границе с Россией в районе теперешнего Зеленого Мыса рядом с Батумом. Только там, в России, они видели свое спасение от бесчестья. Риск был велик. Во-первых, это чуть меньше трехсот верст пути. Во-вторых, погода. Фелюга это беспалубная посудина с одним парусом четырехугольной формы. В штиль она будет дрейфовать, почти оставаясь на одном месте, её легко обнаружить и настичь.


В штормовую погоду она менее заметна, имеет хорошую скорость, но и значительно больше подвержена стихии. И все же это была единственная возможность в их положении пересечь границу. Они рискнули и побег удался. Беглецы высадились во время шторма близ Батума. Об этом хорошо позаботился хозяин фелюги, удачливо рыбачивший в этих краях. Искупавшись поневоле в море и помокнув под проливным, но коротким дождем, которым знамениты эти субтропические широты, они уснули на берегу, прижавшись вкруговую друг к другу.


Проснулись от плача младенца и ночной прохлады. Фелюга ушла, но они были в стране своих единоверцев и чувство опасности, не покидавшее беглецов последние часы, стало их понемногу отпускать.


Сначала двигались преимущественно лунными ночами. Днем присматривались, осваивались. Оказалось, что местное население и по одежде, и по языку не отличалось от того, рядом с которым они жили на родине. Помогало знание турецкого языка. Потом пошли не таясь, днем. Закончилась Аджария, а вместе с нею и турецкий язык.


Началась Абхазия. К тому времени весь восточный берег Черного моря, после Адрианопольского мирного договора 1829 года перешел во владение России. В том числе Сухум, Гагра, Геленджик. Местные жители, абхазы, принявшие христианство, армяне, бежавшие от турецкого геноцида, дружелюбно относились к пришельцам.


И все же оставался страх, безотчетный страх, который гнал их все глубже в Россию, гнал до самого Новороссийска. Я думаю, что осели они именно здесь, потому что само название города их, наконец, успокоило и они решили, что здесь, в Новой России их спасение.


А вот почему они так и не приняли русского подданства до самой своей смерти - мне уже спросить не у кого… Скорее всего, это было далеко не главным для них в ту пору, потому что ничего не меняло в их жизни. Важнее было стать на ноги, ведь у них не было жилья, не было средств к существованию.


Однако через много лет, в тридцатые годы и, особенно в годы войны и сразу после нее, это трагически отозвалось на судьбе их наследников. Свою собственную судьбу никак не могу назвать трагической, просто та, не состоявшаяся, была бы абсолютно другой судьбой совсем другого человека.


Вот один только период жизни старшей дочери Парфены Ларисы. К началу войны она уже жила в Москве. В её паспорте в графе "Гражданство" стояла отметка черной тушью "Без гражданства". Это значило, что её не защищала Конституция СССР, не защищали законы, действующие в стране, и она была лишена права на участие в выборах.


К началу войны ее эвакуировали, как ненадежный элемент. После окончания войны она вернулась в Москву и дважды в год, как минимум, ездила по повестке на Дзержинку, теперешнюю Лубянку, где ей великодушно ставили печать о продлении срока действия паспорта. Она осознавала, что каждая поездка могла окончиться ссылкой, и это в лучшем случае.


12 ноября 1952 года её вызвали внеочередной повесткой. Будучи абсолютно уверенной, что возвращаться домой ей больше не придётся, она приготовила узелок в белой тряпице со всем необходимым на первое время. А вернулась раньше, чем обычно, улыбаясь и плача одновременно, и размахивая с порога новым паспортом. Говорить не может, только показывает нам раскрытый паспорт, а в нём в той страшной графе написано черной тушью "Гражданство СССР".


Наверное, тогда она и заболела сахарным диабетом, от которого и умерла 10 июня 1973 года, ровно через неделю после моего тридцатишестилетия и через три месяца после моего первого инфаркта.